В избе Ивана Степановича витает уютный запах старого дерева и сушёной мяты, смешиваясь с легким ароматом остывшей печи. За окном, в гуще синих сумерек, Ижма затерялась под снежным покровом. Тот февраль оказался особенно суровым — снег, завалив окна, создал в комнате кокон уюта и тесноты.
Степанович, усевшись у стола, неспешно размешивал сахар в потемневшем стакане, а напротив него на стене с недоумением сидела старая радиола — фанерный ящик с матерчатой сеточкой, ставшая в доме доброй знакомой.
— «…в Сыктывкаре минус двадцать восемь, небольшой облачности», — бодро звучит голос диктора. Иван кивнул, словно приветствуя старого друга.
— Двадцать восемь — это не сорок, — пробормотал он, его голос, уставший от одиночества, прозвучал чуждо в морозной тишине. — Потерпим, милый. Потерпим.
Для Степановича радио стало единственным связующим звеном с внешним миром. Дети обосновались в Ухте, звонили по выходным, делились новостями о делах и здоровье внуков. Соседи же молчали: соседняя изба пустует уже три года, а с другой стороны живет такая же одинокая Марья, выходящая к колодцу лишь изредка.
Тихая мелодия и воспоминания
Радиола начала играть тихий вальс — что-то из старых советских мелодий. Степанович закрыл глаза, и в этот момент четыре стены его избы словно распахнулись. Он вновь оказался на сельских танцах, молодым и полным сил, в начищенных сапогах, окружённый смехом и живыми голосами ижемцев.
— А помнишь, как мы в тундру уходили? — задушевно обратился он к радиоле. — В шестьдесят восьмом? Тогда морозы тоже стояли, олени копытили наст, а мы грелись у костра.
Радио ответило ему шорохом помех, словно колеблясь, но затем выдало прогноз погоды для судоходства. Степанович усмехнулся: ему не нужны были ответы. Ему нужно было, чтобы в доме не царила тишина. Тишина на Севере пугающая: она давит на уши и заставляет сердце биться медленнее, заставляя задумываться о том, что уже не изменить.
Завтрак с радиопередачей
Слушая новости, Степанович порой вступал в спор с диктором. Когда начинали петь песни, он тихо подхватывал, произнося забытые слова на коми-мотивы. Радио знало о нем всё: о боли в ногах при метелях, о том, что запасы чая почти иссякли, а до автолавки ещё три дня.
Ближе к полуночи старик поднялся, подошел к радиоле и ласково провел ладонью по её пыльному корпусу.
— Ну, отправляемся отдыхать, говорун. Завтра дел невпроворот: снег откидать, печь надо разжечь…
Он выключил радио, и тишина окутала его. Слышно было только, как в углу поскрипывает половица от холода, а ветер шуршит снегом за окном, словно уговаривая его остаться. Старик устроился на печи, укрываясь овчинным тулупом, и долго смотрел в потолок. Он знал: завтра в шесть утра тихий щелчок радиопередачи вновь скрасит его одиночество. Диктор скажет «Доброе утро!», и Иван Степанович ответит: он не один. Пока звучит радио, жизнь в заснеженной ижемской деревне продолжается.
