Комментарии
(подготовлены Е.Н. Строгановой)












Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. М.; Пг., 1922. С. 10.










Графически не выделенное использование текста Л. Гроссмана. Ср.: “Энергичный, упорный и властный Михаил Андреевич отличался крайней скупостью, подозрительностью и жестокостью. При этом он страдал алкоголизмом и был особенно зол и недоверчив в пьяном виде. Близкие жестоко страдали от его скупости. Об этом свидетельствует сохранившаяся семейная переписка” (Гроссман Леонид. Путь Достоевского. 2-е изд. М., 1928. С. 17).










Ссылка на письмо Достоевского от 5-10 мая 1839 г. (написано перед отправкой в лагеря): “Когда вы мокнете в сырую погоду под дождем в полотняной палатке, или в такую погоду, придя с ученья усталый, озябший, без чаю можно заболеть; что со мною случилось прошлого года на походе. Но все-таки я, уважая Вашу нужду, не буду пить чаю. Требую только необходимого на две пары простых сапогов - 16 р.” (Достоевский.Ф.М. Полн. собр. соч. В 30 т. Л., 1972-1990. Т. 28- 1. С. 60). Ответ отца, написанный за несколько дней до смерти, приводит в своих воспоминаниях А. М. Достоевский (Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 103-105).










В письме к брату Михаилу от 9 августа 1838 г. Достоевский, жалуясь на свою бедность, признает, что брат находится в еще худшем положении: “Можно ли иметь 5 копеек; питаться бог знает чем и лакомым взором ощущать всю сладость прелестных ягод, до которых ты такой охотник! Как мне жаль тебя”! (Т. 28-1. С. 50).










Материалы семейной переписки приводятся по книге Л. Гроссмана “Путь Достоевского” (Л., 1924. С. 17-18).










Письмо к М. М. Достоевскому от 31 октября 1838 г. (Т. 28-1. С. 55).










См.: “Дневник писателя” за 1876 год (Т. 22. С. 112).










Пример “жестокости” М. А. Достоевского Ермаков почерпнул из книги Л. Гроссмана “Путь Достоевского” (С. 20), где в данном случае совершенно неверно истолковываются факты. Анекдот о болезни Алены Фроловны был семейной шуткой. А. М. Достоевский вспоминает об Алене Фроловне: “Она была для женщины довольно высокого роста и притом очень толста <...> Ела она страшно много <...>”. Слова о том, что “она исчезает”, были ее ответом на вопрос о здоровье. Говоря это, она смеялась, “колыхаясь всем корпусом” (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 41-42). Шутки по поводу того, что Алена Фроловна “исчезает”, постоянны в семейной переписке. Так, М. Ф. Достоевская пишет мужу 3 мая 1835 г.: “... 45-пудовая гиря свидетельствует тебе свое почтение и благодарит за память твою об ней, детям поручает сказать то же, прибавляя, что она исчезает. У ней кашель и она думает, что это чахотка”. Муж отвечает ей письмом от 9 мая:
“Няньку благодари, за память, очень жаль, что у ней чахотка, но из этого я усматриваю немаловажную пользу...” В том же письме свои “сожаления” выражают и сыновья Михаил (“Елене Фроловне скажите, что я жалею о ее несчастии, что она исчезает”. - Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских (Письма М.А. и М.Ф. Достоевских). М., 1939. С. 89-91) и Федор (“Жалко Алену Фроловну, она так страдает, бедная, скоро вся исчезнет от чахотки, которая к ней пристала”. - Т. 28-1. С. 32).










Достоевский в изображении его дочери. С. 16-17.










См.: Гроссман Л. Путь Достоевского. С. 16. Процитированные слова в романе произносит Версилов в разговоре с Аркадием: “Видишь, друг мой, я давно уже знал, что у нас есть дети, уже с детства задумывающиеся над своей семьей, оскорбленные неблагообразием отцов своих и среды своей” (Т. 13. С. 373).










Не потому ли Ф.М. назвал старика Карамазова своим именем, чтобы все его дети как бы были с ним самим связаны и их объединяло не только общее их желание убить отца? Отчество Карамазова - “Павлович” может быть навеяно убийством Павла I в Инженерном замке, где воспитывался сам Достоевский, очень интересовавшийся подробностями этого цареубийства.










Достоевский в изображении его дочери. С. 17-18.










Ср.: “...в творчестве его нет ни одного следа светлых воспоминаний об отце” (Гроссман Л. Путь Достоевского. С. 22). Это заявление необходимо откорректировать словами старца Зосимы, имеющими автобиографический отголосок: “Из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное” (Т. 14. С. 263-264).










Об этом сообщает в своих воспоминаниях С. Д. Яновский (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1.С. 233).










Ср.: “Михаил Достоевский может быть исчерпывающе охарактеризован одним понятием, выдвинутым психоанализом: он был анальный характер. Горячий, вспыльчивый, ворчливый, педантичный, мелочный, при этом еще болезненно скупой. После рано последовавшей смерти жены он все более и более предается пьянству и при этом все яснее выступают садистские черты его характера. Он преследует свою дочь недостойной подозрительностью, своих сыновей недоверием, злобой и алчностью...” (Нейфельд И. Достоевский. \\ Зигмунд Фрейд, психоанализ и русская мысль. М., 1994 (переиздание очерка 1925 года). С. 52).










“Если за исключением Ванички Ушкова, впрочем, и не товарища Достоевских по пансиону, никто не ходил к ним из сверстников, то это, вероятно, происходило от строгой разборчивости и мнительности родителей, особенно отца. Я не помню ни одного случая, когда бы братья вышли куда-нибудь одни; это считалось отцом за неприличное (между тем детям было 16-17 лет). В пансион ездили всегда на своих лошадях и точно так же и возвращались”. (Свободный пересказ воспоминаний А. М. Достоевского (см.: Достоевский в воспоминаниях. Т. 1.С. 86-87). В воспоминаниях - Ваничка Умнов).










Занятия с отцом латынью относятся к периоду обучения братьев Достоевских в полупансионе Драшусова, где их готовили к поступлению в пансион (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 81).










Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 81-82.










См.: Нейфельд И. Указ. соч. С. 53.










Имеется в виду история, рассказанная Григоровичем, - о заговоре воспитанников училища против одного из товарищей, которого заподозрили в фискальстве (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 195). О том, что Достоевский был единственным, кто не принял участия в протесте, пишет Нейфельд (Указ. соч. С. 55). Сам Достоевский в письме к отцу от 23 марта 1839 г. сообщает об этом событии как об “ужаснейшей истории”, замечая при этом: “Я ни в чем не вмешан. Но подвергся общему наказанью” (Т. 28-1. С. 56). Это, однако, не дает оснований считать, что Достоевский не принял участия в протесте. Более того: из рассказа Григоровича явствует, что если Достоевский и не был в числе зачинщиков, то впоследствии вел себя так же, как и остальные воспитанники.










Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 110.










Цитируется письмо Марии Федоровны мужу от 1 мая 1835 г., где говорится: “Не удивляюсь, мой друг, Федькиным проказам, ибо от него всегда должно ожидать подобных” (Нечаева В. С. Указ. соч. С. 87). Комментируя текст, Нечаева высказала сомнение, что речь идет о сыне, и предположила, что имеется в виду лакей Федор Савельев, объясняя это тем, что родители в принципе “не позволяют себе в таком тоне говорить о детях” (Там же. С. 140). Такой аргумент нельзя признать основательным: о “проказах” лакея господам уж вовсе не пристало говорить, это понятие, конечно же, характеризует поведение ребенка. См. также в письме М. А. Достоевского жене от 23 мая 1835 г. о старшем сыне: “Мишку я не оставляю, и когда я дома, то он мой собеседник; теперь я его с кучером отпустил на гулянье, просился со слезами” (Там же. С. 97-98).










Ср. в воспоминаниях А. М. Достоевского: “...брат Федор был слишком горяч, энергично отстаивал свои убеждения и вообще был довольно резок на слова. При таких проявлениях со стороны брата папенька неоднократно говаривал: "Эй, Федя, уймись, несдобровать тебе <...> быть тебе под красной шапкой!"” (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 87), т.е. речь идет не о состоянии “крайней раздраженности” отца, а о его попытках урезонить расходившегося сына.










Об этих качествах отца пишет не Ф. М. Достоевский, а его брат Андрей: “Отец, при всей своей доброте, был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное, очень вспыльчив” (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 81-82).










Суворин А. С. О покойном // Достоевский в воспоминаниях. Т. 2. С. 469.










Затрудняемся сказать, о каком разговоре идет речь.










См. выше прим. 20










Эта и последующая аргументация - почти буквальное повторение работы Нейфельда (см.: Нейфельд И. Указ. соч. С. 63-64). О сознательном отношении к своему здоровью и о закаливании как средстве спасения в условиях каторги говорит герой “Записок из Мертвого дома”: “Я чувствовал, что работа может спасти меня, укрепить мое здоровье, тело <...> “Чаще быть на воздухе, каждый день уставать, приучаться носить тяжести - и по крайней мере я спасу себя, - думал я, - укреплю себя, выйду здоровый, бодрый, сильный, нестарый”. Я не ошибся: работа и движение были мне очень полезны” (Т. 4. С. 80).










См. в письме к С. Д. Яновскому от 4 февраля 1872 г.: “Вы любили меня и возились со мною, с больным душевною болезнию (ведь я теперь сознаю это), до моей поездки в Сибирь, где я вылечился” (Т. 29-1. С. 229).










А. П. Милюков, видевший Достоевского перед отправкой в Сибирь, вспоминал:
“Можно было подумать, что этот человек смотрел на свою будущую каторгу, точно на какую-нибудь поездку за границу, где ему предстоит любоваться красотами природы и памятниками искусства...” (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 269). О своем тогдашнем настроении и чувствах Достоевский впоследствии писал брату 30 января - 22 февраля 1854 г. (см.: Т. 28-1. С. 167-168).










25 января (6 февраля) 1869 г. Достоевский писал из Флоренции своей любимой племяннице С. А. Ивановой: “Через три месяца - два года как мы за границей. По-моему, это хуже, чем ссылка в Сибирь. Я говорю серьезно и без преувеличений” (Т. 29-1. С. 10).










Ермаков пересказывает Нейфельда, у которого читаем: “Если ты думаешь, что я по-прежнему впечатлительный, недоверчивый и ипохондрик, - ты ошибаешься, от этого не осталось и следа” (Нейфельд И. Указ. соч. С. 64). Имеется в виду следующий фрагмент из письма Достоевского к брату от 21 августа 1855 г.: “Если ты думаешь, что во мне еще есть остаток той раздражительной мнительности и подозревания в себе всех болезней, как и в Петербурге, то, пожалуйста, разуверься, и помину прежнего нет, так же как, вместе с тем, и многого другого прежнего” (Т. 28-1. С. 193).










См. выше прим. 23.










См.: Т. 4. С. 91. О сознательном выявлении Достоевским отцовского комплекса в его героях свидетельствует, например, один из черновых набросков к предполагавшейся переработке повести “Двойник”: “Г-н Голядкин думает: "Как можно быть без отца, я не могу не принять кого-нибудь за отца"” (Т. 1. С. 436).










Здесь резко очерчен и материнский комплекс, т.е. родительский (над мертвым арестантом Михайловым Чекунов проговорил: ““Тоже ведь мать была!” - и отошел прочь. Помню, эти слова меня точно пронзили... И для чего он их проговорил, и как пришли они ему в голову?”). Особенно уродливую форму принимает отцовский комплекс в рассказе о Жеребятникове и о Смекалове: “Отче наш, иже еси на небеси... а ты ему поднеси” (цинизм и упоение своею властью наказующего отца).
В “Записках из Мертвого дома” рассказывается о двух типах экзекуторов и о различии в отношении к ним арестантов. Один - поручик Жеребятников - “был чем-то вроде утонченнейшего гастронома в исполнительном деле” и изощрялся в наслаждениях истязанием, арестанты же “даже как-то свысока презирали его”. О другом - поручике Смекалове - вспоминали “с радостию и наслаждением”, потому что он “умел как-то так сделать, что все его у нас признавали за своего человека...”. При всякой экзекуции он повторял свою единственную, хорошо всем известную “штучку”: когда арестант, читая молитву, доходил до слов “на небеси”, он, воспламеняясь, кричал: “А ты ему поднеси!” (Т. 4. С. 147-152). Достоевский не приводит текст молитвы, лишь упоминает слова “на небеси”.










Достоевский в изображении его дочери. С. 39.










Цитируются “Записки из Мертвого дома” (Т. 4. С. 54).










“Едва ли не самым ранним воспоминанием Ф.М. было, как однажды няня привела его, лет около трех, при гостях в гостиную, заставила стать на колени перед образами и, как это всегда бывало, на сон грядущий прочесть молитву: “Все упование, Господи, на тя возлагаю. Матерь божия, сохрани мя под покровом своим”. Гостям это очень понравилось, и они говорили, лаская его: “Ах, какой умный мальчик!” Воспоминание это врезалось в его память, молитву же ту он твердил всю жизнь и ею же напутствовал ко сну своих собственных детей”.
См.: Миллер О. Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского. С. 5-6.










Достоевский в изображении его дочери. С. 88-89.










Об амбитендентности отношения Достоевского к отцу пишет Нейфельд (Нейфельд И. Указ. соч. С. 66-67).










Об этом пишет не дочь писателя, а С. Д. Яновский, вспоминая, что Достоевский об отце “решительно не любил говорить и просил о нем не спрашивать” (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 233). Л. Ф. Достоевская же лишь замечает, что ее дед Михаил “не был любим своими детьми” (Достоевский в изображении его дочери. С. 15).










Т. 1. С. 278-279. Пример заимствован из работы Т. Розенталь, на которую Ермаков ссылается ниже.










См.: Розенталь Т. К. Страдание и творчество Достоевского. Психогенетическое исследование.\\ Вопросы изучения и воспитания личности. 1. Пг., 1920. С. 99-100.










См.: Нейфельд И. Указ. соч. С. 61.










Проблеме “Достоевский и отцеубийство” посвящена статья 3. Фрейда (1928).