[ГЛАВНАЯ]     [ПОРТРЕТЫ]     [ОПРОС]     [ПЕРЕПИСКА]    

Анатолий Чубайс: пояснения к психологическому портрету

О подписи.

У Анатолия Чубайса говорящая (в графологическом смысле) подпись. Она перечеркнута, и создается впечатление, что владелец подписи каждый раз, когда расписывается, производит символическое действие – как бы зачеркивает сам себя. Так поступают отчаявшиеся люди, но – шутки подсознания – отчаявшиеся лукаво, не до конца, поскольку многократное символическое самоубийство скорее похоже на ритуальную порку, чем на харакири. Получается, что надежда на восстановление самооценки у такого человека имеется, выход есть, и владельцу подписи он известен. Впрочем, это только одна из нескольких возможных интерпретаций, могут быть и другие.

Около четырех лет назад, по результатам беглого анализа газетных материалов, которые имели отношение к Чубайсу, – как по текстам его интервью и выступлений, так и по многочисленным публикациям, посвященным его персоне, – я написал к его психологическому портрету краткую заготовку. Привожу ее без изменений:

  1. Чубайс – человек, имеющий авторитеты, преклоняющийся перед ними и не стесняющийся в этом признаваться себе и окружающим. Как правило, это либо теоретики (Гайдар, Явлинский), либо моралисты (Ковалев), то есть люди, имеющие взгляды и принципы. Кроме того, почтителен к старшим, опытным (Ельцин); умным, мудрым и справедливым (в его понимании). По отношению к ним он согласен быть вторым, ведомым. Работать для продвижения их взглядов в жизнь. Помнит добро.
  2. Чубайс – человек круга. Живет не в абстрактном множестве людей (как Достоевский – о слезе ребенка), а в своем кругу. В том смысле, что правила его поведения внутри круга и вне его – разные. Вне круга возможна ложь (видимо, во спасение или для «чужих») – пресс-конференция о пресловутой коробке от ксерокса; внутри круга – искренность, дружеская поддержка вплоть до ущерба собственным интересам (числится в друзьях у Гайдара, Немцова). Кличка – верный Чубайс.
  3. По характеру и общему тонусу – позитивен, ориентирован на получение результата. Не гнушается черной работой – продавал на рынке цветы [1]. Многое не только умеет, но и делает сам – водит машину, работает на компьютере, пользуется  Интернетом, читает прессу (интересуют мнения значимых для него людей). Славится как хороший организатор вне зависимости от области (промышленная компания – правительство – предвыборный штаб), на роль которого привлекается все чаще.
  4. Не склонен к демонстративности и публичности. Стеснителен. Держит на лице улыбку, иногда излишне, – скорее всего, невысоко ценит свои риторические способности и чувство юмора. В этой части (общение) занимается самовоспитанием и, видимо, в силу педантизма имеет успехи: ответ на любой вопрос строит по заданной (упрощенной американской – Карнеги) схеме ДА..., НО..., где первая часть – демонстрирует согласие с собеседником, вторая – собственное мнение, отличное от его мнения. В связи с этим успешен на переговорах с Западом (на уровне американских топ-менеджеров). Восприимчив к влиянию авторитетов – например, глубоко усвоил себе любимое понятие Гайдара – «ответственность», которую надо «на себя брать».
  5. Эмоционален, склонен к категоричности и определенным (до примитивности) решениям. Любимое выражение «просто и ясно». Почти фанатик – за этим какие-то детские проблемы. Но какие?
  6. Скромен, неприхотлив, на себя не обращает внимания (имидж), свое словоговорение считает работой, которую надо выполнить, но не искусством. Педант и классификатор – чистый немец. Сентиментален, но не чувствителен. При этом по-детски (наивно) любопытен. Как слуги любопытствуют о жизни господ. Может быть восхищен и оттуда реальности не видеть. Наверное, верит в чудеса.
  7. Не умеет вести беседы, спорить о словах, терминах., «абстрактном». Умеет обсуждать прикладные вопросы – решение задач (любимое выражение). Чужие слова «обобщает» – переформулирует своими словами с упрощением до уровня решения конкретной задачи. Характерны дебаты с Явлинским (и Ковалевым), для которых (этих двух, а не Чубайса) существенны именно словесные нюансы, ирония и точность цитирования, – получился разговор на разных языках, ужа с ежом. Победил тем, что упорно гнул свою линию, невзирая. Подстраиваться не умеет, приемами психологической манипуляции не владеет, от авторитета готов терпеть что угодно.
  8. Уже долгое время (больше 10 лет) находится под тяжелым эмоциональным прессом негативного к себе отношения. С которым не согласен: внутренне честен – обвиняют во лжи, верен друзьям – обвиняют в предательстве. Последствие стрессов – нездоровая полнота (после болезненной худобы в молодости) и трудно сдерживаемая озлобленность.
  9. Тем не менее, по внешности читается инфантилизм. Хотя на многих уже производит впечатления мужественности (дело делает). Вряд ли станет писателем (для души), пока не жду: питерская воспитанность (скромность) и белорусская жилистость + замкнутость.

Все это было написано сугубо предварительно, но сделать больше и подтвердить сказанное доступная в то время совокупность текстов Чубайса не позволяла. Однако в конце того же года из печати вышла книга «Приватизация по-российски» [1], в которой нескольких глав были написаны Чубайсом, причем некоторые из них содержали уже не политические заявления, а личные воспоминания, начиная с раннего детства. Позже электронный текст книги был выставлен на сайте Чубайса [3], и появилась возможность подвергнуть его тексты автоматизированному (в том числе количественному) лингвистическому и психологическому анализу. Это наконец позволило получить несколько иные и более аргументированные, как хочется надеяться, результаты, которые я и собираюсь кратко прокомментировать.

О бинарном мышлении.

Чубайса нередко упрекают в аморализме, неразборчивости в средствах, более того, он сам говорит о неизбежности политической лжи, оправдывая ее величием целей. Воспитанный британец возразил бы Чубайсу, заметив, что порядочные люди не позволяют себе таких поблажек даже на войне. Формулу возникновения подобной жизненной позиции во времена застоя вывел Сергей Довлатов, написавший об одном из своих героев, что «альтернатива добра и зла переродилась  <у него> в альтернативу успеха и неудачи» [4]. Можно, конечно,  присоединиться к хору морализаторов и закрыть проблему, не открывая ее. На мой взгляд, будет разумнее предположить, что Чубайс по каким-то значимым для него обстоятельствам чистосердечно ставит перед собой вопрос о целях и средствах как вопрос выбора. И выбирает цели – как он пишет об этом – не из невежества, а догадываясь о последствиях:

«Да, нам постоянно приходилось решать задачу соотношения цели и средств. Но мы считали и считаем, что создание частной собственности в России –– это абсолютная ценность. И для достижения этой цели приходится иной раз жертвовать…» (с. 355).

Может статься, что декларирование таких довольно непривычных моральных ценностей – вовсе не эпатаж и не цинизм, а производное от особого склада ума, над которым его владелец не полновластен. Такой склад ума может, например, базироваться на бинарной логике, когда решение проблемы по тем или иным причинам сводится к выбору, причем всего из двух вариантов, то есть к альтернативе. Попытаемся эту гипотезу – невзирая на ее странность – подтвердить.

Начнем с очевидного. Давно замечено, что как письменные тексты Чубайса, так и его устные выступления отличаются высокой степенью категоричности. Если Чубайс говорит

о бездействии, то оно полное,
если о развале, то он всеобщий,
если о большинстве, то оно абсолютное,
если о криминализации, то она беспрецедентная,
если о последствиях, то они скандальные

и так далее. Создается впечатление, Чубайс не знает иной степени, кроме превосходной. Однако этот словесный максимализм, который педантически воспроизводится в каждой фразе, не придает его текстам излишней эмоциональности. Судя по всему, он является скорее приемом логики, нежели средством выразительности. Из-за перенасыщенности превосходными степенями многие фразы Чубайса воспринимаются не только эмоционально нейтральными, но и лишенными какой-либо степенной оценки.

С другой стороны, бросается в глаза, что тексты Чубайса наполнены военным лексиконом, на каждом шагу там встречаются атаки, прорывы, захваты, победы, поражения, защитники, жертвы, трагедии, ужасы, страхи и разрушения. По-видимому, образ военной баталии и ее плачевных последствий стоит перед внутренним взором автора, на какую бы тему он ни рассуждал. Вряд ли стоит опираться на ближайшие объяснения, например, вспоминать, что отец Чубайса посвятил свою жизнь армейской службе. Возможны другие причины, обусловленные не внешними факторами, а внутренними.

Так, Чубайс действительно отдает явное предпочтение альтернативным (или антиномичным) суждениям, выбору из двух вариантов. Слово альтернатива и конструктивные показатели альтернативности в виде или…или и да – нет занимают в его идиодискурсе ключевое положение. По количеству таких бинарных умозаключений его тексты напоминают алгоритмы компьютерных программ. Альтернатива, по определению, предполагает использование противопоставленных, зачастую полярных, то есть наиболее контрастных значений оценочной шкалы. Иными словами, мышление альтернативами является мышлением категоричным, с отбрасыванием смутного, неопределенного, промежуточного и сложного. Что же касается понятия меры, то с ним альтернативность согласуется плохо.

Практическая (ситуативно обусловленная) потребность в альтернативах возникает обычно в экстремальных обстоятельствах, самые известные из которых – война и стихийные бедствия. Как раз эти два образных ряда и составляют метафорический фон идиодискурса Чубайса. Помимо военных баталий в самых неуместных случаях его преследуют образы пожара:

«…когда на лекциях нам рассказывали, в чем преимущества показателя нормативно чистой продукции перед показателем объема реализованной продукции, меня не покидало ощущение, что мы пытаемся обновить краску и штукатурку, в то время как у нас весь дом горит» (с. 5),

образы стихии, природной и человеческой:

«Какие бы мощные блокираторы всеобщего развала ни закладывали мы в свои нормативные документы, превратить стихийное растаскивание государственной собственности в некий идеально упорядоченный процесс было просто немыслимо» (с. 358).

Эти образы сопровождаются так или иначе выраженным в текстах чувством страха, а также чувством гордости за его преодоление и полученный результат («Приватизация состоялась. Мы ее сделали» – с. 352, «Мы сделали все, что могли…» – с. 358 и т.д.).

Поскольку альтернатива предполагает выбор из двух уже имеющихся возможностей, альтернативный тип мышления тяготеет к догматичности, логически он обречен на оперирование готовыми идеями. Надо сказать, что догматичность проявляется в текстах Чубайса не только на логическом, но и на лексическом уровне. Идеи и мысли у Чубайса – это объект эмоционального отношения (идея может его трогать или вдохновлять), веры борьбы, защиты и внедрения: «Но вот мысль, которую мы отстаивали, отстаиваем и будем защищать дальше…» (с. 360). О рождении, становлении, развитии и прочих перипетиях в жизни идей, хотя бы о сомнениях, Чубайс говорит редко, слова идея и мысль в контексте слов из этой лексической группы у него практически не встречаются. Более того, из сопоставления контекстов употребления явствует, что Чубайс не различает слово (понятие) идея со словом (понятием) задача (а также: вопрос, проблема), причем в пользу последнего, то есть понятие идея он соотносит не с областью развития знания (познанием), а преимущественно с областью его (прикладного) применения. Так что, хотя идеи у Чубайса, может быть, и напоминают платоновские, то их употребление – откровенно варварское.

Отвлекаясь в сторону, надо сказать, что аналогия с религиозными текстами возникла при описании идиодискурса Чубайса не случайно. Дело в том, что рассказ о становлении его экономических воззрений напоминает не столько историю изучения экономических дисциплин, сколько неоднократно описанный в литературе путь к обретению религиозных взглядов. Вначале это экзистенциальная потребность найти «первопричину происходящих событий» (с. 4–5), затем трудный поиск учения, на которое «некому было меня навести, и это угнетало», сопровождающийся чувством растущего неблагополучия («меня не покидало ощущение, что… у нас весь дом горит» – с. 5) и беспокойства, рационально не обоснованного:

«Зачем? Почему? Мы не задавались этими вопросами. Мы совершенно ясно видели, что советская экономика идет к краху… и нас все это беспокоило чрезвычайно. Я не знаю, интуитивно ли, на уровне инстинкта самосохранения.., но мы отчетливо ощущали: надо «врубаться». И как можно быстрее» (с. 7).

Когда учение и круг его сторонников найдены, наступает состояние озарения и сопутствующая ему эйфория:

«Все экономические механизмы раскрывались передо мной до самой сути своей» (с. 9).

После этого сомнения и беспокойства пропадают, на смену им приходит борьба за распространение учения и его общественную победу:

«Я… всегда старался действовать в рамках какого-то разрешенного поля, при этом имея в виду, что границы этого поля очерчены весьма невнятно. Тактика была простая: постоянно ставить власти перед фактом того, что границы дозволенного постепенно, шаг за шагом расширяются» (с. 11).

Наконец общественная победа достигнута («Приватизация состоялась. Мы ее сделали» – с.352). Она расценивается победителями не как временная победа некоторого относительного по определению знания, а именно как абсолютная победа истинного и спасительного учения («мы считали и считаем, что создание частной собственности в России – это абсолютная ценность» – с. 355). Перед победителями открывается небо в алмазах («Приватизация стала прорывом в другое экономическое измерение. …масштабы открывающихся возможностей - фантастические» – с. 366), мир перестает быть загадкой, становится обозримым и понятным («нормальные рыночные механизмы абсолютно универсальны» – с. 10), – им остается спокойно наблюдать за очередными подтверждениями правоты вероучения, иными словами, следить за знамениями и ожидать чудес(«Жизнь подтверждала нашу правоту» – с. 9).

Другая напрашивающаяся аналогия - дискурс подростков. Подростковая компонента у Чубайса тоже представлена, в частности, доминантной измерительной шкалой в его текстах является оппозиция «сильно/слабо». Ниже нее, в подчиненном положении, располагается оппозиция «быстро/медленно», еще ниже – «рационально/эмоционально», и только на последнем месте – «рационально»/«нерационально» (можно сказать, что в контексте оценочных структур Чубайса афоризм «знание – сила» приобретает свой буквальный смысл). Поэтому оценочные суждения Чубайса сопровождаются, как у подростков, бурными эмоциями – яростью, страхом, радостью, ощущениями тяжести и муки.

Наверное, самым показательным признаком догматичности идиодискурса Чубайса является последовательная предрассудочность его текстов, то есть преимущественная опора на презумпции, – введенную без определения аксиоматику. К подобным предрассудкам, на которые опираются дальнейшие рассуждения, относятся как высказывания общего характера:

«эффективный труд нуждается в материальном стимулировании» (с. 19),

«основа основ всякой здоровой преуспевающей экономики – частная собственность» (с. 20),

так и частные соображения, например, на тему истории отечественных экономических реформ:

«в той ситуации у России не было альтернативы: приватизация справедливая – несправедливая» (с. 353).

В скобках можно заметить, что в последние годы по страницам отечественной прессы гуляет довольно много утверждений предрассудочного типа. Не всегда понятно, кто первым ввел их в общее употребление, но многие из них настолько откровенно бинарны, что выглядят, так сказать, чубайсогенными, ср.: «Ельцину нет альтернативы», «голосуй или проиграешь», «пересмотр итогов приватизации приведет к гражданской войне» и т.п.

Когда предрассудков недостает, на роль (перво)причины событий Чубайс назначает стихийные бедствия или другие недифференцированные внешние обстоятельства: «реформы – они врывались неотвратимо в судьбы моих сверстников» (с. 3). Ключевым словом, которым чаще других обозначаются в его текстах эти неподвластные разуму силы, является слово «жизнь»: «нам – мне и моему поколению – жизнь навязывала необходимость перемен» (с. 3), или: «жизнь нас поставила перед фактом» (с. 13). Эти неведомые силы и сами по себе являются значимым элементом в пространстве смыслов рассматриваемого идиодискурса. По контрасту они увеличивают значимость противоположного полюса, – геройства и силы борцов с (общественной) стихией, одним из которых Чубайс считает себя. Мифологический статус борцов подчеркивается тем, что каждый конфликт и каждую проблему они получают в готовом виде, со стороны, – так сказать, из стихийного устройства жизни. Конфликты, созданные самими борцами, в этом условном мире [5] как бы отсутствуют.

Наверное, в сказанном, на первый взгляд, нет ничего нового. Чубайса принято упрекать в (религиозной) фанатичности, большевизме, его принято хвалить за организаторские способности. Предпринятая детализация этих характеристик вроде бы никакой дополнительной информации, кроме подтверждения уже имеющейся, не дает. Однако важным, на мой взгляд, является вывод о том, что идиодискурс Чубайса при всей его неестественности отличается выраженной системной организацией. Это позволяет с достаточной долей уверенности рассматривать его в качестве отображения особого типа или стиля мышления, имеющего, как было показано, аналогии с религиозным и подростковым. Будучи мифологическим по существу и познавательно дефектным, он весьма эффективен в прикладном практическом употреблении.

Как оратор, выстраивающий свою речь по принципам бинарной логики, Чубайс является отличным популяризатором своих взглядов. Он выигрывает любые дебаты, когда их оценивает неподготовленная аудитория. Он заведомо более понятен невеждам, чем большинство соперников, поскольку его «архаичная» логика сама по себе более прозрачна (в трех соснах, как известно, уже можно заблудиться, а в двух еще нет) [6]. Со специалистами ситуация сложнее. Их раздражают сопровождающие каждый шаг этой логики упрощенные выводы, которые провоцируют слишком большое количество возражений.

У тех, кто эмоционально сочувствует Чубайсу и незаметно для себя переходит на его бинарный логический язык, эти возражения поневоле принимают форму обвинений во лжи (как альтернативе истины). За прошедшие годы среди политиков воспиталось уже немало карикатурных собеседников Чубайса, настолько «зомбированных» его стилем мышления, что, споря с ним, они переходят на его бинарный язык автоматически, немало развлекая этим журналистскую братию [7].

Лишенные коммуникативного сочувствия оппоненты уводят спор с общей когнитивной площадки и обрывают общение. Они либо проклинают Чубайса, либо предлагают его отовсюду уволить, – так сказать, символически уничтожают этого странного собеседника со всеми его непривычными словами и аргументами.

 

О подростковых комплексах.

Теперь о причинах. Рефлексируя по поводу своей судьбы, Чубайс, по-видимому, склоняется к фрейдистским интерпретациям. По крайней мере, историю своего участия в приватизации он начинает издалека, с детских воспоминаний об истории своей семьи, рассказ о которой можно привести практически полностью:

«Время смуты и переоценки ценностей, расколовшее впоследствии на "сторонников" и "противников" едва ли ни всю страну, очень рано образовало глубокую трещину в нашей семье.

Мой отец всегда был убежденным коммунистом. Он верил в идею не потому, что это было выгодно из каких-то карьерных соображений. Он действительно верил – истинно и истово. <…> О победе социализма он говорил искренне и душевно, курсанты к нему всегда относились с большой теплотой.

А вот старшим сыном такого убежденного коммуниста был мой брат – не менее убежденный домашний диссидент. <…>

Конечно, это была настоящая драма; практически ежевечерне, собравшись за столом к ужину, семья затевала настоящие политические баталии. Я был в то время еще ребенком, но ужасно переживал и за брата, и за отца, стараясь понять обоих. Надо сказать, что аргументы брата мне всегда казались разумными, но душою я был скорее на стороне отца – человека очень искреннего и прямого.

Пожалуй, именно этот внутренний разлад, который зародился в моем сознании в ходе семейных политических дебатов, постоянно побуждал меня задумываться о первопричине происходящих событий. Со временем я понял, что первопричину следует искать в экономических отношениях» (с. 3–5).

Как следует из его слов, Чубайс прошел в детстве через сильный  эмоциональный стресс, связанный с конфликтом близких ему людей, отца и брата. Обычно дети воспринимают таким образом  ссоры или развод родителей, однако в данном случае мать выведена за рамки противостояния, и мужской микроколлектив получает тем самым статус семьи. Не умея разобраться в сути расхождений между отцом и старшим братом, Чубайс все же становится на сторону брата, то есть выбирает аргументы разума, а не чувства. Если рассматривать этот конфликт как семейный, получается, что Чубайс выбирает рацио, то есть сторону условного отца, отвергая действительного отца с его материнской позицией и материнскими качествами (искренностью и теплотой). Получается, что в символическом смысле он отвергает и отца, и мать, причем материнские (женские) качества он отвергает дважды.

Вряд ли такое, мягко скажем, нетрадиционное предпочтение могло не оказать травмирующего воздействия на детскую психику, особенно в значимой для конфликта сфере, – в области столкновения чувств и разума. В результате область рационального оказалась гиперболизированной, а частный семейный конфликт – преувеличенным до вселенских философских масштабов. Вместо поиска причин разлада внутри семьи ребенок обратился к поиску внешних рациональных причин, причем не причин, а причины, одной и всеобщей, которой, по случайной тематике семейного спора, оказалась макроэкономика («правда, тогда я еще не знал и слова такого – макроэкономика…» – с. 5). Причем, как полученная в наследство из семейных неурядиц, она стала для маленького Чубайса не объектом критического познавательного интереса, а абсолютизированным символом спасительной миссии.

К одному из последствий неизжитого детского стресса можно отнести и вселенский масштаб, который всегда приобретают проблемы, решением которых Чубайс занимается. Чаще всего этот субъективный масштаб не соответствует реальному масштабу событий. Однако каждый раз Чубайс рассматривает решаемый вопрос как проблему жизни и смерти, кодирует его в терминах стихийных бедствий, войн и глобального изменения миропорядка, будь то выборы депутатов, принятие закона или уголовное преследование отдельно взятого бизнесмена. Вот так, например, начинается у него рассказ об аукционе по продаже булочной:

«Но чем ближе аукцион, тем больше накалялись страсти. К тому моменту, когда мы договорились с Гайдаром, что полетим вместе <…>, страсти накалились до предела. Нам передали: толпы демонстрантов окружат здание, где происходят торги. Туда просто могут не пустить. Когда стало ясно, что это нас не остановит, нам сказали, что толпа выйдет на поле аэродрома. И если даже самолет сумеет сесть, нам физически не дадут из него выйти» (с. 99–100).

Конечно, Чубайс впрямую не мыслит категориями извечной борьбы Добра и Зла, возможно, ему ближе натурфилософия с более запутанным спором стихий, тем не менее, детская привычка раскладывать анализируемые процессы на борьбу двух взаимоисключающих сил у него зафиксировалась и остается для его взрослого восприятия доминирующей.

При этом основания конфликта не обдумываются и не обсуждаются. Как в детстве, причины конфликта лежат за порогом его понимания, только теперь это не объективные возрастные ограничения познавательных возможностей, а действие фиксированной установки. Впрочем, для себя Чубайс объясняет нежелание задумываться о причинах врожденной склонностью к решению тактических задач; теорию и критику основ он отдает тем, кого считает авторитетами (в экономике, политике или морали).

 

О семье Чубайса.

Было бы странным, если бы неблагополучие в семье родителей и связанные с этим эмоциональные нарушения не повлияли на собственную семейную жизнь Чубайса. На эту тему в его воспоминаниях имеется такой характерный эпизод:

«Очень скоро у нашего собрания стали возникать серьезные организационные проблемы. И Гриша, и Юра, и я – все мы жили в коммуналках. И поэтому, собираясь на очередное свое обсуждение, жен и детей вынуждены были выгонять на улицу» (с. 7).

Судя по всему, это не преувеличение. Работа у Чубайса безоговорочно находится на первом месте, а семья, женщины и дети,  на каком-то из последних. При этом Чубайс вовсе не бессемейный человек, более того, он не скрывает свое семейство от прессы, демонстрирует его даже тележурналистам, без особого напряжения и пафоса. Известно, что он женат вторым браком, от первого брака у него есть взрослый сын и дочь, недавно появилась внучка. Однако женщины и дети, по-видимому, играют в представлении Чубайса о частной жизни не самую значительную роль.

Чубайс не только горит на работе, он каждый день идет на виртуальный бой, сражается со стихиями и избегает смертельных опасностей. Понятно, что жене такого человека уготована незавидная роль подруги беллетристического солдата или милиционера – мужа вечно нет дома, он приходит усталый, побитый и утративший способность различать детали. Тонких чувств и внимания от такого солдата не дождешься, избирательность у него понижена, ему нужна грубая пища и женщина как таковая, без нюансов и слов. Как подсказывает беллетристика, требовательные женщины с такими мужьями вначале ругаются, потом разводятся. Уживаются с подобными мужчинами или бессловесные домохозяйки, или властные карьеристки, которыми руководит какой-то собственный интерес [8]. При этом Чубайс несомненно пользуется у женщин успехом, особенно у романтически настроенных, которые преклоняются перед героями и в первую очередь ценят в мужчинах самостоятельность [9].

По-видимому, подростковые представления о противоположном поле законсервировались у Чубайса в значительно большей степени, чем это бывает в таком зрелом возрасте. С одной стороны, это, скорее всего, банальное  убеждение в том, что «все бабы – дуры», с другой, безусловное преклонение перед женщиной-матерью и загадочной тайной женственности, то есть перед некоторой неуловимой абстракцией. Не исключено, что Чубайс может оказаться под каблуком у строгой «женщины-матери» или умной профессиональной соблазнительницы. Прочие варианты чреваты хроническими скандалами, поскольку отсутствие привычки докапываться до причин и склонность гиперболизировать конфликты переводят любой спор с его участием на уровень эмоциональной перебранки женского типа, в которой мужчина заведомо проигрывает женщине, как выполняющий несвойственную ему гендерную роль [10]. Оценочная бинарная логика Чубайса тяготеет к мышлению женского типа, – это и сближает его с женщинами, и отталкивает от них.

Надо думать, Чубайс имеет немалый и печальный, если не сказать, травматический, опыт общения с противоположным полом. В его текстах женщины не упоминаются, но постоянно присутствуют в качестве фигуры умолчания. Женскими качествами и женскими словами он наделяет своих врагов и оппонентов. Вот несколько цитат:

«Оправдываться не собираюсь: я не девушка и не кандидат в депутаты, чтобы всем нравиться» (с. 3); «Конечно, ругать номенклатуру и номенклатурную приватизацию – занятие эффектное и беспроигрышное» (с. 288); «… я не буду утверждать, что они меня любят всей душой. Они же видят, что Чубайс бьется над бюджетом, они это чувствуют. …и в этом они тоже нам симпатизируют» (с. 331); «Она [приватизация] возникла и проходила в реальном обществе со всеми его плюсами и минусами, ужасами и прелестями» (с. 362); «Не любят в России «новых русских». Что ответить? Чудес на свете не бывает. Стратегический инвестор, кристально чистый и честный, не спустится к нам из некоей заоблачной выси» (с. 363).

Женское, то есть в данном случае слабое, лицемерное и непоследовательное противопоставлено в его текстах мужскому, – сильному, прямому и жесткому (это излюбленные «мужские» эпитеты в текстах Чубайса), которое героически сопротивляется форс-мажорному гнету среды [11]. Именно в этом контексте нередко возникает образ ребенка, до срока попавшего в условия взрослой жизни. Скорее всего, эти ассоциации являются наиболее личными и навеяны собственным печальным опытом:

«И эти перемены всей тяжестью своей навалились на нас, едва мы только-только встали на ноги» (с. 3).

В свою очередь, мужской стиль поведения представляется Чубайсу в эмоционально гиперболизированном виде, с избытком молодежной агрессии:

«Нужно было бить в центр, причем с размаху, желательно в зубы и желательно ногой – все остальное не поможет» (с. 162).

Наиболее частотным, иногда даже стилистически избыточным эпитетом в текстах Чубайса является слово «серьезный» («… возможность всерьез подумать о серьезной книге» – с. 16), которое употребляется в самых различных контекстах и имеет недифференцированное позитивное «мужское» значение. По-видимому, понятие серьезности имеет для Чубайса особый (ценностный, если не символический) смысл, противопоставленный женскому началу, легкомысленному и слабому.

Наверное, с этим связано и специфическое, тоже, вероятно, подростковое отношение Чубайса к шуткам. На страницу текста, будь то книжка, статья или интервью, вне зависимости от темы у него приходится одна-две шутки, причем эта пропорция он выдерживается педантически. Во время публичных выступлений Чубайс держит на лице улыбку, иногда не к месту. Скорее всего, он не только невысоко ценит свое чувство юмора, но и не считает его для себя и близких ему людей существенным. Похоже, что для него это элемент общения, реверанс в сторону  других или чужих (так сказать, «взрослых»), но не внутренняя потребность строить важные для себя отношения в игровом ключе.

Если семья не играет в жизни Чубайса значительной роли, этот недостаток заполняет ее заместитель – «команда», компания приятелей и единомышленников. Как правило, это сверстники, с которыми Чубайс познакомился в молодости и подружился на почве общих интересов, что вполне соответствует принципам образования подростковых группировок, которые нередко заменяют проблемным детям перенасыщенный неурядицами семейный круг. Собственно, одна из таких компаний, составленная из тех, кто участвовал вместе с Чубайсом в перестроечных пертурбациях, и является авторским коллективом книги «Приватизация по-российски».

Внутри таких компаний Чубайс реализует все свои семейные чувства и эмоциональные потребности. В первую очередь это чувство любви. О своих единомышленниках Чубайс высказывается исключительно в превосходных тонах и с искренним восхищением [12], как бы их не осуждали окружающие [13]. На единомышленников Чубайс переносит свою потребность заботиться о близких, причем началось это с самой первой, еще аспирантской команды:

«…над нами постоянно висела угроза политических "наездов". Я, в частности, должен был отвечать за то, чтобы наши собрания были защищены от возможных обвинений в создании антисоветской группировки» (с. 7).

Заботливость Чубайса не имеет границ. Известно, что он, рискуя собственной репутацией, не раз шел на публичную ложь, чтобы вывести членов своей команды из-под удара, как в случае с пресловутой коробкой из-под ксерокса. Наверное, именно за такие отчаянные поступки Чубайс получил в своем кругу трогательную и редкую, едва ли не собачью характеристику – «верный Чубайс». Ср. то же самое в виде рефлексии: «Чубайс всегда защитит» (с. 115).

Как правило, в мужские «семьи» собираются люди с похожими психологическими проблемами, нередко их психологический возраст неадекватен биологическому. Похоже, что по этому принципу формировались многие «команды» Чубайса, в том числе, верхушка построенной им партии СПС, куда входили Немцов, Кириенко и Хакамада.

Не исключено также, что появление газетного термина «семья», которым журналисты называли приближенное к Ельцину формальное и неформальное руководство страны, во многом обязано тем отношениям семейного типа, которые естественным образом складывались в кругу людей с аналогичными психологическими потребностями. Возможно, что и завидное политическое долголетие Ельцина во многом связано не столько с собственными качествами экс-президента, сколько с тем, что молодые реформаторы его для себя выдумали и выдумкой своей дорожили. Руководила же ими потребность в человеке, которым мог хотя бы сыграть вакантную в их психологически нарушенных представлениях  роль почтенного «отца», - которому можно было выказывать какое никакое уважение, о котором можно было заботиться и которым можно было иногда доброжелательно манипулировать.

Завершая семейную и гендерную темы, отметим тот любопытный факт, что среди объектов, которые Чубайс относит к слегка презираемому им женскому миру, находится и экономическая жизнь. В какой-то степени это презрение объясняется рецидивами советского воспитания, когда частную собственность считали низменной, а операции с нею - предосудительными:

«Возможно, приватизация не была “моей темой” и по причинам более глубинным, чисто психологическим. Да, к концу 80-х годов я уже прекрасно понимал, что частная собственность – это единственно возможная основа нормальной экономики, и все аргументы – сильные и слабые, убедительные и неубедительные – были десятки раз обкатаны и совершенно не интересны. Но при всем при этом я совершенно точно знал, что лично я собственником быть не хочу: не мое это, мне это совершенно не нравится» (с 21); «С детства я усвоил: торговля – что-то не совсем приличное. В нашей семье всегда считалось: если купил-продал, то это падение какое-то, ниже всякого допустимого уровня» (с. 22).

Но есть в этом презрении и гендерная компонента. Сами объекты экономики – капитал и собственник – по представлению Чубайса «пугливы», они требуют защиты и попечения. Поэтому собственную, то есть «мужскую» деятельность, он мыслит не внутри этой экономической жизни, не для себя, а вне ее, представляя себя в роли бескорыстного защитника и организатора, своего рода цивилизатора, навязывающего дикарям истинную веру крестом и мечом [14]. Он не претендует на развитие собственного бизнеса. Работая с экономическими процессами, он действует отнюдь не экономическими методами (он чистосердечно признает, что склонен к «проведению рыночных реформ железной рукой» – с. 296) и использует отнюдь не экономические рычаги, за что неоднократно получал от единомышленников обвинения в большевизме [15]. Как большинство революционеров, Чубайс не преследует корыстные цели, поэтому моральному суду в светском его понимании он не подлежит [16].

О лжи и искренности.

Оценки по шкале искренность\лживость занимают в текстах Чубайса немалое место. По-видимому, для него они особенно болезненны, и звучат иногда довольно наивно. Нередко создается впечатление, что Чубайс говорит, как бы находясь под присягой, не говорит, а молится:

«…не обещаю вам ни отстраненности, ни холодности, обещаю одно – абсолютную искренность. Буду говорить то, что думаю, хотя ясно понимаю, что это может не всем понравиться и не у всех вызвать одобрение» [17].

То же самое впечатление, – как будто дело происходит в суде или в храме, – бывает, производят и ответные выступления его оппонентов, подпавших под влияние его дискурса [18].

Надо думать, Чубайс не более лжив и не менее искренен, чем прочие политики. Просто степень чистосердечности его высказываний в большей степени мотивирована ситуацией общения. Искренность Чубайса напоминает искренность разведчика, – когда он в стане врага, это одна искренность, когда среди своих, – другая. Причем среди своих она, под воздействием контраста положительных эмоций с отрицательными, иногда даже чрезмерна.

Похоже, что ситуативная лживость вошла у Чубайса в привычку с раннего детства, с упомянутого выше семейного конфликта, когда, скорее всего, ему приходилось в той или иной степени лгать отцу, причем лгать в ответ на встречную открытость (отца он вспоминает человеком прямым, искренним и душевным –с. 4) и наперекор своим чувствам («душою я был скорее на стороне отца» – там же). По-видимому, это противоречие вылилось в психическую травму, закрепившую аффективный разлад и неадекватность (избыточность) реакции на верификацию своего и чужого дискурса.

Привычка к ситуативной лжи укрепилась в студенческие и аспирантские годы, когда Чубайс начал заниматься конспиративной работой сознательно, начал организовывать «политическое прикрытие» (с. 7) своих от чужих, причем методы такого прикрытия он тоже выбрал, что характерно, вербальные. Первым таким конспиративным текстом был, по-видимому, уже упоминавшийся план работы Совета молодых ученых, который Чубайс составил, чтобы легитимизировать работу своей первой команды. Затем он стал специалистом по «нормативному обеспечению», по написанию канцелярской документации двойного назначения – своим эти документы давали возможность свободно заниматься сомнительной с точки зрения руководства деятельностью, тогда как чужих вводили в заблуждение и успокаивали. Чубайс привык «действовать в рамках какого-то разрешенного поля» (с. 11) или, по другому его выражению, «округлять» (там же), скрывая сомнительные суждения среди общепринятых. Работая в правительстве, Чубайс усовершенствовал свое умение писать такие двусмысленные в прямом значении этого слова документы, с одной стороны, понятные и полезные для своих, с другой, – успокоительные для чужих, для тех, у кого уровень понимания ниже. Со временем к любым текстам Чубайса чиновники стали относиться с заведомым сомнением.

До определенного момента, пока Чубайс занимался научной деятельностью и работал в мелкой исполнительной власти, эти хитрости были не заметны, поскольку аудитория, которой адресовались его тексты, была невелика. Приблизившись к вершине властной пирамиды, Чубайс попал в положение публичного политика, и странности его текстов оказались на виду. Умолчания и уловки стали заметны многим, причем их адресатами почувствовали себя не только чужие, но и многие из своих, которые в результате порвали с Чубайсом отношения, в том числе и старший брат, с поддержки которого, судя по воспоминаниям, как раз и началась его тайная жизнь. Оказавшись на виду, Чубайс попал под пристальное наблюдение прессы, не всегда доброжелательной, которая не постеснялась предъявить публике несколько случаев его откровенной публичной лжи. Конечно, эта ложь была не корыстной, а во спасение своих, но это дела не меняло.

Так или иначе, Чубайсу пришлось приспосабливать свои публичные выступления к новым обстоятельствам, точнее, к новым собеседникам, среди которых теперь в основном оказались чужие. Чубайс использует два старых и простых ораторских приема, известных, пожалуй, каждому преподавателю. В результате, невзирая на повышенную эмоциональность, его публичные тексты являются закрытыми от аудитории, то есть не предполагают ответной активности читателя или слушателя.

В первую очередь, это риторический диалог, когда выступающий сам задает себе вопросы и сам на них отвечает. С одной стороны, этот прием вроде бы упрощает восприятие, вовлекает слушателя в обсуждение темы, с другой, -риторический диалог нивелирует возражения и вопросы аудитории, заменяя их вопросами и возражениями лектора. Адресат текста остается пассивен, поскольку его ответная активность уже включена говорящим в свой дискурс. Он волен сочувствовать говорящему, но у него практически не остается возможностей для выражения несогласия или непонимания. По сути, происходит не объяснение, а убеждение или воздействие («…все пойдет насмарку, если ты не заткнул глотку кому-то из наседающих на тебя» – с. 146). В этом смысле публичный идиодискурс Чубайса не демократичен, он не предполагает другого собеседника, отличного от самого Чубайса. Чубайс даже ругает себя сам, – сам обвиняет себя в «коварстве» (с. 99), в «хитростях» (с. 85, 114, 172), в «уловках» (с. 174), «обмане» (с. 160), «угрозах» (с. 164) и т.д.

Второй способ – это понижение когнитивной сложности текста за счет предельного обобщения понятий и уменьшения их количества (в советское время этим искусством профессиональнее других владели преподаватели истории партии и теории марксизма). При этом понятийная упрощенность текста компенсируется повышением его образности и внешней диалогичности.

Надо сказать, что в последние годы в выступлениях Чубайса наблюдается последовательное снижение когнитивного уровня. На недавних предвыборных дебатах (выборы в Госдуму, конец 2003 года) его высказывания состояли из повторения нескольких клишированных фраз вроде «брать на себя ответственность», «делать реальные дела» и «объединять единомышленников». Подобные фразы годятся для лозунгов, но их количества явно не хватало для построения политических текстов хотя бы среднего уровня информативности [19].

О литературе.

Верующий (в широком смысле этого слова) человек обречен на сомнения в вере (истинна ли вера?) и сомнения в себе (истинно ли верую?). Когда областью веры, как у Чубайса, являются некоторые макроэкономические модели, то есть по определению приблизительные научные знания, количество сомнений в их истинности (и приложимости к российской действительности), по логике вещей, ни коим образом не может быть меньшим количества подтверждений. Так что основания для сомнений у Чубайса, надо думать, есть.

Однако своих сомнений он старается не показывать. Воспоминания Чубайса написаны в бодрой позитивной тональности и заканчиваются пафосно: «Приватизация стала прорывом в другое экономическое измерение» (с. 366). Тексты Чубайса вообще звучат позитивно. Но это вовсе не значит, что мрачные мысли его не посещают, напротив, излишняя бравурность изложения обычно является показателем борьбы с негативным настроем и контрастным следствием вытеснения неутешительных оценок.

Похоже, Чубайс все же чувствует некоторую искусственность или заданность своего поведения. Возможно, что он осознает ее как литературность, поскольку ответы на неприятные вопросы он ищет самостоятельно, в художественной беллетристике (бог весть, когда он находит время ее читать). О напряженности такой опосредованной рефлексии свидетельствует изобилие паремий, крылатых слов, скрытых цитат и литературных аллюзий, которыми перенасыщены его тексты. Только на первой странице предисловия к книге «Приватизация по-российски» мы находим «во всем виноват Чубайс», «пусть в нас бросит камень тот…», «Гайдар и его команда». Заголовок предисловия звучит «Чубайс на ваши головы!» и, по-видимому, отсылает нас к «Чума на оба ваши дома!».

Думаю, что не имеет смысла останавливаться на всех исторических и литературных аналогиях, которые Чубайс примеряет к себе. Из самых очевидных это, конечно, история Ульянова-Ленина и его несчастного повешенного брата, это – обреченные на моральную гибель подпольные люди Достоевского, близкие Чубайсу антиномичностью мышления, это – образ литературного Дьявола, которого Чубайс нередко разыгрывает, участвуя в политических дебатах. Причем в тех случаях, когда его противники тоже тяготеют к литературно-ролевому поведению, а такие склонности у наших политиков встречаются, дискуссия сама собой приобретает интригу, сюжетную динамику и все признаки художественного (драматургического) произведения. Не зря многим запомнились дебаты Чубайса с Явлинским в программе «Глас народа» на НТВ (25 ноября 1999 года), где как по нотам были разыграны прения Дьявола с Богом, а для разрешения спора был задействован deus ex machina в виде огромной головы правозащитника Ковалева, появившейся в критический момент на большом экране телестудии.

Похоже на то, что ничего утешительного художественная литература Чубайсу подсказать не может. На мой взгляд, самую серьезную пищу для размышлений дали ему братья Стругацкие, точнее, не кстати (или кстати?) возникшее воспоминание об одном из эпизодов романа «Полдень, ХХII век», озаглавленном «Злоумышленники» [20 ]. Там говорится о том, что четверо школьников, Генка Комов, по прозвищу Капитан, Поль Гнедых, по прозвищу Либер Полли, Александр Костылин, по прозвищу Лин и Михаил Сидоров, по прозвищу Атос, образовали команду, точнее, «экипаж суперкосмолета «Галактион»», и, гонимые детским нетерпением,  в тайне и секрете разработали план под названием «Октябрь»:

«1) за четыре декады изучить производственно-технические данные стандартных атмосферных агрегатов;

2) по истечении указанного срока ранним утром – чтобы не беспокоить дежурного по школе – покинуть школу и добраться до Аньюдинской ракетной станции, где в неизбежной суматохе при посадке проникнуть в грузовой трюм какого-нибудь корабля возлеземных сообщений и затаиться до финиша;

3) там видно будет» [21].

В воспоминаниях Чубайса рассказана очень похожая история. О том, как четверо молодых питерских аспирантов, Анатолий Чубайс, Гриша Глазков, Юра Ярмагаев и Сергей Васильев, гонимые подсознательным беспокойством и нетерпением, в тайне и секрете поставили перед собой задачу разобраться в советской экономике и реформировать ее. До этого момента литературная и мемуарная истории совпадают едва ли не дословно (можно считать эти тексты связанными), но в дальнейшем между ними возникает принципиальное расхождение. У братьев Стругацких о замысле школьников догадался учитель Тенин и сумел не только отвлечь, но и тактично проэкзаменовать «экипаж». Он показал нетерпеливым школьникам, что знают они еще недостаточно, и проект «Октябрь» был отложен («позорно провалился»). Причем цель у учителя была одна: «Только не заставлять их лгать и притворяться»[xxii]. В рассказе о команде Чубайса такого учителя не нашлось [23], поэтому нетерпеливых аспирантов никто не остановил и они ввязалась в экономические реформы. Началась «неизбежная», по его словам, история лжи и притворства, подробно изложенная в воспоминаниях.

Чубайс меняет жанр повести, он переносит вину с конкретных людей на устройство жизни и на времена, утратившие смысл. Если это ирония, то трагическая, ирония над жизнью, в которой не нашлось места учителю. Чубайс рассказывает не о драме, а о трагедии, о заведомо проигрышной борьбе человека с миром и стихиями, когда герои могут сказать, «мы сделали все, что могли» (с. 358), но победить не могут.

Чубайс переписывает прочитанную в детстве историю в привычном для  себя жанре. Когда-то, находясь в том же возрасте, что и герои повести братьев Стругацких, он сделал выбор трагического героя – между разумом и чувством – причем, как правильный герой трагедии, он выбрал долг, поставив тем самым символический крест на всей своей дальнейшей жизни. Получилось так, что трагическое мироощущение сопутствует ему с детства. Один раз согласившись стать героем трагедии (из известной альтернативы выбрав для себя вариант не быть), Чубайс уже не раз добровольно приносил себя (свою репутацию) в жертву, готов он жертвовать собой и в дальнейшем. По сути, он уже давно имеет все основания считать себя мертвым политиком и, если выходит на политическую сцену, то именно в этой роли. В российском обществе его, как мертвеца, в отличие от многих живых политиков, давно признали, – и либо любят (меньшинство), либо ненавидят (таких пока большинство).

Трудно сказать, понимает ли Чубайс, что трагическое не продуктивно в том смысле, что оно не имеет другого развития, кроме регрессии и кумулятивного воспроизводства. В последнем случае оно переходит в комическое. Чубайс не только сам себя загнал в ловушку трагического героя (даже брат, с поддержки которого он начинает историю своей борьбы, не желает иметь с ним дела), но и создал условия для массового воспроизводства гамлетовских сюжетов в постперестроечной России. Сюжетов о том, как сын богатых родителей, отправленный учиться за рубеж и усвоивший там идеи гуманизма, возвращается домой, где погрязшие в приватизационной дикости родственники перерезали друг друга, но сделали это не до конца. И перед юношей встает традиционный гамлетовский вопрос – как починить разорванный семейный мир, причем сделать это так, чтобы не потерять себя.

Вроде бы сюжет тот же самый, трагический, а звучит пародийно. Из чего следует, что ближе всего к Чубайсу, наверное, находятся все же не трагические писатели, а печальные юмористы. Например, Довлатов, которого объединяет с Чубайсом одинаковая житейская неприятность и общее ключевое слово для ее обозначения, – компромисс, обратная сторона максимализма и упрощенных представлений о мире.

Молодость Довлатова была не менее печальна, чем у Чубайса. Оказавшись в конвойных войсках, проще говоря, надзирателем на каторге, Довлатов не сумел примирить свои представления о мире с увиденными там его патологическими проявлениями. Его восприятие зафиксировалось в катастрофически расколотом состоянии. Действительность и представления о ней, как свои, так и навязанные официозом, оказались изолированными друг от друга и равным образом непонятными. Попытки их сопоставить рождали комический эффект, неумение понять – грустную интонацию его прозы. В отличие от Чубайса Довлатов не сделал активного выбора, он не включился в глобальную войну с непонятным миром, а, как положено писателю, остался наблюдателем, хроническим – и печальным от этого – протоколистом уступок и чудачеств, на которые приходится идти людям, не способным адекватно адаптироваться к реальности.

На персональном сайте Чубайса Довлатов упомянут среди тех писателей, которых Чубайс читает, рядом с Вас. Быковым, Баклановым, Шукшиным, Вик. Ерофеевым, Искандером, Окуджавой, Токаревой, братьями Стругацкими и Жванецким. Трагики начинают этот список, юмористы замыкают. Это может означать, что читает Чубайс не без пользы для себя, и что, скорее всего, в его случае, как говорят медики, прогноз положительный.

О структуре лексикона Чубайса.

 

Наверное, все же имеет смысл ненадолго отвлечься от заданной последовательности изложения и более подробно проиллюстрировать сказанное некоторыми результатами измерений семантического пространства текстов Чубайса [24].  В данном случае такой шаг оправдан хотя бы тем, что семантика занимает в лингвистике примерно такое же место, как макроэкономика в экономике, и представляет собой область неточных измерений, которые любят выдавать за точные. Однако, поскольку данный раздел не добавляет к психологическому портрету Чубайса ничего принципиально нового, вообще говоря, читать его не обязательно.

Структура лексикона Чубайса (соответственно, и строение его понятийного аппарата) хорошо упорядочена и не экзотична. Это означает, что он употребляет слова контекстуально точно, то есть, например, слово «фабрика» у него встречается в таких же контекстах, что и слово «завод», для слова «опыт» в аналогичных контекстах находится его языковый синоним, слово «практика», а для слова «экономика» – слово «хозяйство». Это позволяет рассматривать имеющиеся в его текстах случаи контекстуально неточной синонимии в качестве значимых проявлений индивидуального сдвига значений, а не в качестве последствий банальной языковой неряшливости.

Положительный настрой, который в дискурсе Чубайса доминирует, и является, возможно, одной из самых привлекательных его черт, отображается в том, что у нейтральных в оценочном отношении слов в текстах Чубайса регулярно появляются «квазисинонимы», тяготеющие к положительному полюсу измерительных шкал. Так, например, к слову «стабилизация» тяготеет не только его нейтральный синоним «устойчивость», но и слово «преобладание». К нейтральному слову «показатель» тяготеет в том числе и слово «повышение», к нейтральному слову «изменение» – слово «укрепление», к нейтральному слову «попытка» – слово «усиление» и так дальше. Получается, что семантический ноль на измерительных шкалах, которыми пользуется Чубайс, регулярным образом сбивается в сторону отрицательных значений. Тем самым область положительного как бы расширяется, и у читателя складывается впечатление общей положительной тональности его текстов.

Кроме того, многие слова образуют в его текстах достаточно тесно связанные множества (кластеры) метонимического типа. Так, если основным «объектом» описания у него является «рынок», то этот объект попадает в сильный тематический кластер «рынок» – «направление» – «преобразование», «продвижение» – «успех», который описывает ситуацию в целом и задает ей общую положительную тональность. В том числе и потому, что наиболее сильная синонимическая связь в этом кластере наблюдается между родовым для продвижения и преобразования термином «направление» и термином его результативной оценки, словом «успех».

Представление Чубайса о том, что мир хаотичен, на лексическом уровне проявляется в том, что нейтральное слово «действительность» попадает в один синонимический кластер не только с таким же нейтральным словом «реальность», но и со словами «хаос» и «неопределенность», содержащими негативную оценку по шкале упорядоченность\неупорядоченность. В свою очередь, представление о том, что этим хаотичным миром правят стихии, то есть нечто мощное и огромное, лексически отображается в пересечении размерных и энергетических шкал. У Чубайса в одном синонимический кластере оказываются энергетические слова «напор», «сопротивление», с одной стороны, и размерное слово «масштаб», – с другой.

Семантические связи внутри лексикона Чубайса показывают, что в этом мире от «лидера» требуется не только «предприимчивость» и «работоспособность», но и «сплоченность», «совпадение». Это связано с тем, что «сила», одно из центральных понятий его лексикона, ассоциирована в первую очередь не с индивидом, а с объединениями людей, – с  «группой», «группировкой» и «командой». Значимыми отдельными фигурами в этом мире являются «бандит», «собственник» и «хозяин», а основными силами – теснейшим образом связанные в его лексиконе «власть и «бизнес».

О том, что мир текстов Чубайса не гностичен, говорит не только употребление слова «идея» в значении слова «задача». В свою очередь, слово «задача» является в его текстах полным контекстуальным синонимом слова «цель», так что различия между целью и средством Чубайс просто не видит, для этого в его лексиконе нет противопоставленных по смыслу слов. «Идея» в его текстах к тому же синонимична со словом «документ», обозначающим то привычное чиновничье средство, с помощью которого Чубайс нередко выигрывал идейную борьбу.

Вещное, функциональное понимание касается в его текстах и многих других гностических терминов. Так, слово «концепция» он регулярно соотносит со словами «поощрение» и «стимулирование», слово «исследование» в его лексиконе наиболее тесным образом связано со словом «использование», то есть употребляется исключительно в результативном значении. Аналогичным образом слово «анализ» связано у него со словами «закономерность», «убеждение» и «результат», предполагающими отношение не к становящемуся, а к готовому знанию. Наверное поэтому, любимая Чубайсом макроэкономика позиционируется в его семантической картине не рядом с теориями, знаниями, науками и прочими виртуальными сущностями, а рядом со словом «факт». Соответственно «идеология», по Чубайсу, это не система взглядов, – это в первую очередь, «противостояние», то есть борьба готовых идей, во вторую, – «тоталитаризм», то есть конкретный объект противостояния, и в третью, – «лозунг», то есть краткий идеологический призыв, обращенный к толпе.

В этом мире категоричность соседствует с компромиссом не только логически, но и лексически. На это указывает тесная близость слов «крайность», «адаптация». Закономерным образом, слово «дело» в лексиконе Чубайса теснейшим образом связано со словом «ошибка». В свою очередь слова «ошибка» и «нарушение» входят в один лексический кластер со словом «дилемма», по-видимому, в качестве естественных следствий такого упрощенного выбора. По принадлежности «ошибка» и «нарушение» ассоциированы со словами «команда», «группа» и «круг», главными активными действующими лицами в мире Чубайса, определяющими в нем «стратегию».

Альтруистическая мотивация Чубайса отображается в его лексиконе тесным сближением слов «деятельность» и «забота». Для себя лично из двух разновидностей «деятельности» он выбирает не «стратегию», а «тактику», которая ассоциирована у него с «поддержкой». Однако эти забота и поддержка избирательны. На лексическом уровне на это указывает, в частности, резкая ситуативная специализация видов словесного общения. Слова «обсуждение» и «разговор» у Чубайса отнюдь не синонимы. «Обсуждение», то есть открытое общение ассоциируется у него с «опасностью» и «ненавистью», тогда как «разговор», разновидность тесного, группового общения, – с «делом» и «средством», то есть с продуктивными действиями, а также с довольно редким словом «особость», подчеркивающим закрытый и камерный характер такого общения. Наверное поэтому, с одной стороны, Чубайс соотносит слово «судьба» со словом «выполнение», имеющим альтруистическую окраску и отсылающим нас к словам «долг», «обязанность» и «миссия», с другой, – с отнюдь не альтруистическими терминами «схватка», «шантаж» и «риторика» (последнее слово он употребляет в переносном значении ‘напыщенная, бессодержательная речь’).

Надо сказать, что лексикон Чубайса весьма пластичен к ассоциациям, в том числе, к ситуативным. К примеру, такая забавная вещь, как привычка президента Ельцина отсутствовать в прямом и переносном значении этого слова («работать с документами»), и та отобразилась в текстах Чубайса,  – слова «президент» и «отсутствие» сходятся у него в одну, довольно тесную синонимическую группу. Столь же искренне и откровенно в его текстах синонимически сближены слова «реформа» и «сговор» (третий член этого кластера, антонимичное «сговору» слово «конкурс», находится ближе к его периферии). Судя по всему, Чубайс искренне уважает прессу и где-то даже преклоняется перед журналистами, поскольку теснее прочих с аббревиатурой «СМИ» в его лексиконе связано слово «элита».

Что касается позиционирования своего «я» среди имеющихся в его текстах словесных сущностей, то в первую очередь это слово «руководитель», и только во вторую – «человек». Любопытно, что самоидентификация с «группировкой», «группой» и «командой» находится на третьем месте, которое отстоит от первых двух довольно далеко. Можно сделать вывод, что связь с «командой» у Чубайса уже не так сильна, как ему кажется и как он декларирует в своих воспоминаниях. Можно даже осмелиться предположить, что когда (и если) слова «руководитель» и «человек» поменяются местами в семантической структуре его текстов (по отношению к «я»), это будет показателем окончательного отказа от конспиративной миссии и прочих психологических комплексов.

 

О другой жизни.

Помимо конспиративной деятельности, которая связана с макроэкономикой, у Чубайса есть и другая жизнь, пунктирно обозначившая себя на линии его судьбы. Если его реформаторские занятия так или иначе организуются понятием «миссия» и во многом структурированы работой детских комплексов, то эта другая жизнь находится в контексте понятия «интерес» и практически свободна от воздействия навязчивых мифологем. В рамках тайной жизни Чубайс работает для других, в другой жизни он работает для себя. Эта другая жизнь связана у него с управлением конкретными предприятиями. Впервые такая возможность представилась ему в середине 80-х годов, в Ленинграде, где проводился эксперимент по совершенствованию оплаты труда. Чубайс называет такую работу «приземленной» (с. 8), но рассказывает о ней с искренним (а не логически обусловленным) восторгом:

«…я оказался вовлечен в это дело. Оно меня захватило. Было интересно, так как в эксперименте принимали участие крупнейшие питерские предприятия – Металлический завод, Ижорский завод, "Электросила". Видимо, начальство оценило мое рвение, и мне достался солидный объем работы. <…> Это был захватывающий процесс. Мне приходилось вести совещания с руководителями предприятий, с производственным активом крупнейших заводов. На совещаниях присутствовало порой по 400–500 человек, подробно обсуждались все шаги по изменению оплаты труда, по встраиванию экономических стимулов в производство. <…>…лично для меня, 25–тилетнего младшего научного сотрудника, это был очень важный опыт. Все экономические механизмы раскрывались передо мной до самой сути своей. Я знакомился с очень интересными людьми – генеральными директорами промышленных гигантов и их замами по экономике, начинал понимать, как устроены у них головы, что им интересно, а что нет» (с. 9).

Характерно, что Чубайс не стал привлекать к этой работе членов своей команды (мужскую семью заговорщиков), поскольку спасительной макроэкономики в ней не было (см. с. 9). Для этой работы не потребовалось конспирации и лжи, здесь не было безусловного преклонения перед кумирами, а было уважительное отношение к опытным и знающим людям. Нашлись учителя и «отцы», поэтому о роли организатора на подхвате у теоретиков, которую он назначил себе в тайной жизни, речь не шла. Здесь Чубайс имел широкое поле поддержки – не только со стороны кучки единомышленников, но даже со стороны советского руководства («Партийные органы успокоились и относились к нашим новациям вполне терпимо» – с. 9). Ко всему прочему, здесь Чубайсу было комфортно – ему не нужно было бояться, эта жизнь не требовала героической борьбы со стихиями, а заключалась в работе с обыденной экономической реальностью.

Вторая такая возможность реализуется сегодня (с 1998 года), когда Чубайс руководит РАО ЕЭС России, о чем он пишет и говорит с не меньшим восхищением. Тайной жизнью, например, руководством СПС, он, конечно, продолжает заниматься, но в свободное от основной работы время. Возможно, это результат давления реальности, которая мало-помалу заставляет Чубайса разочаровываться в религиозных представлениях и перераспределяет его время, – так или иначе он все больше занимается мирскими, а не сакральными проблемами (в том числе, не реформированием РАО ЕЭС, а развитием электроэнергетики).

Нельзя сказать, что фрагменты текстов, посвященные этой реальной жизни, лишены максимализма, экстатических эмоций и прочих особенностей привычного ему стиля. Однако степень их когнитивной сложности потихоньку приближается к адекватной предмету. Наверное, познавательный интерес все же является более естественным регулятором поведения, чем подростковые комплексы. Кроме того, экономика на уровне конкретного производства является обозримой в пространственном и временном отношении, она позволяет получать не абстрактные или перспективные (растянутые в большом историческом времени), а вполне конкретные результаты, которые можно увидеть здесь и сейчас. А Чубайсу нравится оценивать свою и чужую работу по результатам: по образованию он инженер, по склонностям – любитель решать задачи. Собственно говоря, мотивом написания книги «Приватизация по-российски», по-видимому, тоже было желание как-то зафиксировать, опредметить умозрительные результаты экономической реформы, хотя бы между буквами, напечатанными на типографской бумаге.

Судя по всему, наиболее естественным результатом дрейфа от конспиративной деятельности к примирению с миром была бы для Чубайса не экономически ориентированная, а технократическая идеология. Перейди Чубайс окончательно на позиции технократа, ему простили бы подпорченную репутацию. Наверное, недаром он подсознательно стремится заведовать всеобщим теплом и светом. Как подсказывает история, которой Чубайс в последние годы не на шутку увлекся, Прометея, укравшего огонь и подарившего его людям, они не числят среди воров и обманщиков, а почитают одним из главных своих героев.

Если вернуться к графологическому анализу подписи Чубайса, то нельзя не заметить, что это подпись энергичного и последовательного в своих притязаниях человека. По форме она представляет собой крест, ее рисунок равномерно осваивает все пространство вокруг условного геометрического центра, так сказать, заполняет собой всю площадь виртуального образа мира. Начальная часть подписи прорисована невнятно, это обычно говорит об отсутствии демонстративности и пустых претензий. Зато завершающая часть – воплощенный в графическом движении результат с аккуратной финальной точкой. В таком контексте крест, поставленный на себе (начальная интерпретация), показывает не тенденцию к саморазрушению, а означает самозабвенную в прямом смысле этого слова поглощенность своей работой [25]. Поэтому, у нас есть все основания предполагать, что Чубайс в сильной степени подвержен моделирующему влиянию среды, – не столько он изменяет мир вокруг себя, сколько характер и содержание его работы оказывают влияние на его представления о мире. Он своего рода homo faber, человек в точном социал-дарвинистском смысле этого понятия, человек, которого делает человеком труд.

Из этого следует парадоксальный вывод, что Чубайс никак не может быть действительным антикоммунистом, как бы упорно он это не декларировал. Кроме того, во-первых, его заявления слишком категоричны (значит, могут легко перейти в свою противоположность) и лишены аргументации (значит, базируются на вере, а не на знании):

«У нас была одна проблема: все, что способствовало отрыву страны от коммунизма; все, что помогало уничтожить основы коммунистической идеологии и коммунистического режима в стране, – все должно быть сделано настолько, насколько это возможно» (с. 313)

Во-вторых, буржуазные ценности, основанные на естественном корыстолюбии и разумном эгоизме, чужды его натуре. Даже частную собственность Чубайс рассматривает как дидактическое или воспитательное средство, своего рода плетку для повышения эффективности экономики, а не как производное от собственного инстинкта самосохранения. В-третьих, Чубайсом движут альтруистические, а не эгоистические мотивы, за что его справедливо не любят склонные к стяжательству хозяйственники и бизнесмены [26]. Вряд ли они станут спорить с тем, что Чубайсу значительно ближе воинствующее мессианство, нежели разумный эгоизм, известный в социологии под именем либерализма. В-четвертых, как всякий человек, склонный к речевому популизму, Чубайс, конечно, ни коим образом не может быть причислен к истинным демократам.

Его старший брат, Игорь Чубайс, не менее болезненно переживший в детстве общий для них семейный разлад, несколько раньше отреагировал на развал советской империи. По-видимому, еще году в 1996 году [27] он пришел к идее «преемства», то есть восстановления  «православия, собирания земель и общинного коллективизма», а также заявил об имперской доктрине как составной части русской национальной идеи [28]. Анатолий Чубайс, – он младше брата на восемь лет, – пришел к той же идее восстановления целостности (идее собирания земель), озаглавленной им «либеральная империя», примерно на столько же лет позже, в 2003 году [29].

Либералов его идея экспорта либеральных ценностей справедливо насторожила, причем даже не очевидной генетической связью с большевистской идеей экспорта революции. Как грамотный и читающий человек, Чубайс не может не знать, что либеральные ценности в менталитете соотечественников пока отсутствуют, об этом однозначно говорят и результаты опросов общественного мнения, и результаты аксиологических измерений текстов СМИ [30]. Отсюда следует, что Чубайс имеет в виду экспорт некоторых собственных воззрений, которые он условно именует либеральными. Что это могут быть за взгляды?

Можно предположить, что, если Чубайс останется во главе РАО ЕЭС и продолжит находиться под моделирующим влиянием конкретных экономических проблем, его взгляды будут развиваться в сторону технократических. Значит, можно надеяться, что патриотизм и державность [31] постепенно сменятся у него интернационализмом или космополитизмом (глобализмом), религиозность мышления будет ослабевать, так что к настоящей религиозности он, скорее всего, не придет. Вместе с затуханием желания опроститься и вернуться в позапрошлый век должна ослабеть и тяга к социальному мазохизму.

Что касается индекса социального благополучия, то этим показателем у него, наверное, все же будет не уровень благоденствия объектов общественного призрения (детей, стариков и инвалидов), как у либералов, не интересы правящего сословия, как у консерваторов, а, по-видимому, интересы близких ему социально наемных работников. По старому их называли пролетариями умственного и физического труда, этих симпатичных персонажей так полюбившегося ему в детстве романа «Полдень, ХХII век» [32]. Надо думать, что вначале он начнет строить неокоммунизм для своих, для трудящихся РАО ЕЭС, затем начнется захват территории концентрически расширяющимися кругами. Как он все это назовет, либеральной диктатурой пролетариата или как-то иначе, гадать не берусь.

(с) А.А. Смирнов, 2004

Примечания

[1] Чубайс утверждает, что этот растиражированный прессой эпизод не соответствует действительности:

«С детства я усвоил: торговля – что-то не совсем приличное. В нашей семье всегда считалось: если купил-продал, то это падение какое-то, ниже всякого допустимого уровня. И когда я обнаруживал своих ребят, торгующих луковицами из-под телогрейки, я просто в ярость приходил:

– И ты, гад, туда же?!

... Я и до сих пор не могу реагировать спокойно, когда в очередной раз в газете “Правда” читаю про то, что “Чубайс тюльпаны продавал”. Заявляю документально: тюльпаны не продавал. Из идеологических соображений. Категорически» (Приватизация по-российски. Под ред. А.Б.Чубайса. М., 1999. С. 22).
К тексту

[2] Приватизация по-российски. Под ред. А.Б.Чубайса. М., 1999. В дальнейшем все цитаты приводятся по этому изданию, без указания источника.

[3] http://www.chubais.ru/current/public/show.cgi?content.htm

[4] С. Довлатов. Зона. Компромисс. Заповедник. М., 1991. С. 247.

[5] Было бы, наверное, странным, если бы Чубайс, приверженный бинарной логике и мифологическим представлениям о мире, жил в трехмерном пространстве. Пространственные модели, отобразившиеся в его текстах, тоже по преимуществу бинарны и не противоречат религиозным представлениям о том, что земля плоская. Первая такая модель представляет собой последовательность расширяющихся кругов, как от камня, упавшего в воду. Таким образом Чубайс описывает историю победы своих экономических воззрений. Вначале была маленькая группа единомышленников в Ленинграде, которая собиралась на квартире, затем уже более широкое аспирантское объединение при Ленинградском инженерно-экономическом институте, потом общегородской клуб «Перестройка» (вначале московский, затем питерский), дальше питерское правительство, в конце концов общероссийское – происходил последовательный захват все больших территорий.

В данном случае слово «захват» не моя метафора, а цитата из воспоминаний Чубайса: «…я однажды наткнулся на интересную советскую организацию под названием Совет молодых ученых, которая у нас в институте существовала только на бумаге. Вот я и решил захватить этот мифический Совет. Написал на чистом листочке: «План работы»… и предложил себя нашему проректору в качестве председателя Совета молодых ученых института» (с. 7). Несколько реже подобные истории Чубайс рассказывает с помощью образа подъема по ступенькам лестницы (или по уровням). Данная модель пространства, ориентированная перпендикулярно к первой, изоморфна ей, она остается плоскостной, не противореча традиционным религиозным представлениям о восхождении души.

[6] Елена Трегубова: «… я своими глазами видела… местных энергетиков, которые на собрании, под воздействием страстной речевки Чубайса, зачарованно сидели, открыв рты, в состоянии зомби, пожирая своего вождя восторженными взглядами, явно готовые по одному его слову хоть перекрыть магистраль, хоть штурмовать краевую администрацию, хоть отключить Кремль от электричества…» (Е. Трегубова. Байки кремлевского диггера. М., 2003. С. 299-300).

[7] «Вчера в Давосе ждали открытой полемики между давними оппонентами – советником президента России Андреем Илларионовым и председателем правления РАО "ЕЭС России" Анатолием Чубайсом. Однако ее не случилось. Вместо господина Чубайса господин Илларионов подверг критике лидеров стран ОПЕК. Советник президента Андрей Илларионов никогда не упускает случая раскрыть глаза мировому инвестиционному сообществу на плохой менеджмент в РАО ЕЭС. Так, на американо-российском инвестиционном симпозиуме в Бостоне (см. Ъ от 16 ноября 2002 года) в "профессиональной лжи" был уличен заместитель Анатолия Чубайса Сергей Дубинин. Подобного рода заявления от господина Илларионова в адрес теперь уже самого господина Чубайса ждут сейчас в Давосе, так как оба непримиримых оппонента в области электрической реформы принимают непосредственное участие в работе нынешнего Всемирного экономического форума. Однако, похоже, что пока

устроителям форума удается развести их по разным конференциям» (Андрей Багров. Андрей Илларионов осудил ОПЕК. – “Коммерсантъ”, 28.01.03).

[8] Судя по воспоминаниям брата Чубайса, их мать была властным человеком, так что к общению с властными женщинами Чубайс привычен с детства.

[9] К примеру, молодая и весьма неглупая журналистка Е. Трегубова иронически, но все же называет Чубайса «рыцарем в белых одеждах» (Е. Трегубова. Байки… С. 291-302).
К тексту

[10] В спорах с мужчинами Чубайс, напротив, находится в заведомо выигрышной позиции и, как показывает практика, почти всегда побеждает, - используя логику женского типа и акцентированно мужские модели поведения, в том числе речевого. На отечественном политическом поле у него, пожалуй, имеется всего один более-менее равноценный соперник, Жириновский, но последний проигрывает Чубайсу в умении применять мужские ролевые модели.
К тексту

[11] По классификации В.П. Белянина дискурс Чубайса относится к разновидности темных текстов, что свидетельствует об эпилептоидной акцентуации. Подробнее см.: В.П. Белянин. Основы психолингвистической диагностики: модели мира в литературе. М., 2000. С. 82 – 125.
К тексту

[12] Ср., например, такую характеристику, посвященную не самому близкому его приятелю (о Руслане Орехове): «Это сравнительно молодой человек тридцати с небольшим лет, огромной работоспособности и высочайшей квалификации» (с. 79).
К тексту

[13] См. например, его неизменно комплиментарные высказывания об Альфреде Кохе.
К тексту

[14] Понятно, что не чужда ему и привычная с детства роль Штирлица. Особенно забавен в его воспоминаниях эпизод, когда Чубайс конспиративно передает записку президенту Ельцину на глазах у чиновников его администрации (с. 182-183). Так же, как Штирлиц, Чубайс, было дело, «готовился к аресту всерьез и основательно, с уничтожением документов» (159).
К тексту

[15] Впрочем, не только за это. Многие не могут простить Чубайсу и его соратникам естественных последствий проведенных ими революционных преобразований. Всякая революция заканчивается значительным понижение культурного уровня населения и особенно его управленческого фрагмента, проще говоря, наверху оказывается бывшие низы общества. И, если после революции 17 года государством стали править кухарки и уголовники, после перестроечной революции к власти пришли лавочники и уголовники, со всеми вытекающими отсюда последствиями, которые не всем участникам и свидетелям демократических преобразований пришлись по вкусу.
К тексту

[16] Впрочем, на этот счет существует и другая точка зрения, см., например, статью А. Минкина Раковая клетка. Прощание с правыми (Московский Комсомолец, 03.03.2004).
К тексту

[17] А.Б. Чубайс. Миссия России. Выступление а в Санкт-Петербургском государственном инженерно-экономическом университете, г. Санкт-Петербург, 25 сентября: http://www.chubais.ru/personal/first/show.cgi?250903sp.htm
К тексту

[18] Конечно, данная оценочная категория, как и все прочие, используется Чубайсом преимущественно в своих полярных значениях, излишне радикально. У некоторых оппонентов и слушателей это вызывает недоверие, иногда обиду, а завышенные требования к искренности, особенно в ситуациях облегченного общения, к этому не располагающих, могут быть восприняты как навязчивость и следствие невоспитанности.
К тексту

[19] О высокой степени искусственности идиодискурса Чубайса свидетельствует тот факт, что программа «Атрибутор», производящая формальную оценку текста по общим стилистическим особенностям, показывает, что его воспоминания находится ближе всего к газетным текстам, далее они сближаются с популярной беллетристикой (В. Суворов и Д. Гранин). Научно-технические тексты отстоят от текстов Чубайса довольно далеко, дальше многих прозаических, юридические – дальше всех прочих. К он-лайн версии «Атрибутора» можно обратиться по адресу: http://www.textology.ru/web.htm 
К тексту

[20] А.Н.Стругацкий, Б.Н.Стругацкий. Полдень, ХХII век. Малыш. Две повести. Изд. 2-е. Л., 1975. С. 48-71.
К тексту

[21] Там же, с. 51.
К тексту

[22] Там же, с. 69.
К тексту

[23] «Даже на специальную литературу, которую следует читать, некому было меня навести, и это угнетало» (с. 5). У бр. Стругацких учитель Тенин за ночь проштудировал несколько книг, чтобы знать на порядок больше «экипажа».
К тексту

[24] Для измерений использовалась компьютерная программа QuazySyn, написанная А.Н.Тимашевым (лингвистические алгоритмы – О.В.Кукушкиной). Принцип работы программ,  оценивающих контекстуальное окружение слова, известен давно и, можно сказать, является продуктом народного творчества. На мой взгляд, в наиболее прозрачном и привлекательном виде он описан в статье В.А.Успенского 1979 года – «О вещных коннотациях абстрактных существительных»\\ Семиотика и информатика. Вып. 11. М., 1979. Статья дважды переиздавалась, последнее издание, в двухтомнике гуманитарных работ и воспоминаний В.А.Успенского, доступно в Сети по адресу: ftp://ftp.mccme.ru/users/shen/uspbook/
К тексту

[25] Стоит уточнить, что последовательность движений в подписи Чубайса соответствует последовательности крещения не себя, а другого.
К тексту

[26] На этом базировался известный конфликт Чубайса с Лужковым, – первый хотел государственную собственность раздать, второй – выгодно для государства продать.
К тексту

[27] Год выхода из печати первого издания книги: И.Б.Чубайс. От русской идеи - к идее Новой России".
К тексту

[28] См. об этом подробнее: А.А.Смирнов. Брат Чубайса. - http://www.textology.ru/smes/brat_ch.html
К тексту

[29] А.Б. Чубайс. Миссия России…
К тексту

[30] Из собственных наблюдений могу привести такое: формальный лингвистический анализ текста дайджестов Фонда защиты гласности показывает, что ближайшим контекстуальным синонимом к слову «гласность» в них является слово «дубина». Дайджесты этого фонда по определению являются нашими мета-либеральными текстами, в обычной прессе дела обстоят похуже.
К тексту

[31] На этой почве он недавно разошелся во взглядах с одной из своих главных единомышленниц последних лет, Ириной Хакамадой.
К тексту

[32] В начале перестройки Борис Стругацкий как-то меланхолически заметил, что человечество пока не придумало лучшего социального идеала, чем коммунизм.
К тексту